Дин Кунц. Зимняя луна



* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРОД УМИРАЮЩЕГО ДНЯ *

1

Смерть была за рулем изумрудно-зеленого "лексуса". Машина съехала с улицы, миновала четыре бензоколонки и остановилась на одной из двух дорожек полного техобслуживания.
Джек Макгарвей, стоя напротив станции, заметил машину, но не водителя. Даже под комковатым, вздувшимся небом, которое спрятало солнце, "лексус" блистал, как драгоценный камень - лоснящийся и роскошный. Окна были сильно затемнены, так что Макгарвей бы не смог разглядеть водителя, даже если бы и попытался.
Джек, полицейский тридцати двух лет, с женой, ребенком и большими долгами, никогда даже и не мечтал купить такой шикарный автомобиль, однако и зависти к владельцу "лексуса" у него не возникло. Он часто вспоминал фразу отца о том, что зависть - это мысленная кража. Если ты жаждешь имущества другого человека, говорил отец, тогда ты обязан хотеть принять на себя все его заботы, все тревоги и муки вместе с богатством.
Он немного полюбовался автомобилем, восхищаясь им точно так же, как и бесценной картиной в Музее Джетти или первым изданием романа Джеймса М.Кэйна, в старом потемневшем переплете, - без особого желания обладать, просто получая удовольствие от одного факта его существования.
В обществе, которое, как часто казалось ему, катилось в яму безвластия, где уродство и страх каждый день все шире пробивали себе дорогу, его душа радовалась любому подтверждению того, что руки людей еще способны производить прекрасные и качественные вещи. "Лексус", конечно, был импортным, спроектирован и собран на чужих берегах; но ведь именно весь род людской казался ему проклятым, а не одни соотечественники, и поэтому радовали признаки существования какой-то нормы и самоотверженного следования ей независимо от того, где он их находил.
Из конторы поспешно вышел служащий в серой форме, приблизился к блестящему автомобилю, и Джек снова повернулся к Хассаму Аркадяну.
- Моя станция - остров чистоты в море грязи, око разума в буре безумия, - Аркадян говорил серьезно, совсем не подозревая о мелодраматическом звучании этого своего заявления.
Он был строен, лет сорока, с темными волосами и аккуратно подстриженными усами. Складки на его серых рабочих брюках из шелка были четки и резки, как лезвие, а рубашка и пиджак из того же комплекта - без единого пятнышка.
- У меня была алюминиевая обшивка и кирпичи, обработанные новым напылителем, - сказал он, указывая на фасад станции автосервиса взмахом руки. - Краска на этом бы не удержалась, даже металлическая. Обошлось не дешево. Но теперь, когда эти малолетние гангстеры или тупоумные рекламные приставалы бродят вокруг днем и ночью и опрыскивают стены своими вздорными надписями, мы соскребываем все это, соскребываем прямо на следующее утро.
Тщательно причесанный и выбритый, со своей необычайной энергией и быстрыми худыми руками Аркадян казался хирургом, который начинает рабочий день в операционной. Но он был владельцем и управляющим станции автосервиса.
- Вы не знаете, - спросил он печально, - есть ли профессора, которые написали книги о смысле этих граффити?
- Смысле граффити? Какой в них смысл?
- Они называют это уличным искусством, - сказал Лютер Брайсон, напарник Джека.
Аркадян глянул недоверчиво на черного верзилу-полицейского. - Вы думаете, то, чем занимаются эти подонки, - искусство?
- Э, нет, не я, - сказал Лютер.
При росте в шесть футов три дюйма и весе в двести десять фунтов он был на три дюйма выше Джека и на сорок фунтов тяжелее, а Аркадяна, может быть, превышал дюймов на восемь и фунтов на семьдесят. Хотя он был хорошим напарником и добрым парнем, его гранитная физиономия, казалось, совершенно не обладала подвижностью, необходимой для сотворения улыбки. Глубоко поставленные глаза смотрели строго вперед. Мой взгляд "Малькольм-Икс", называл он это. В форме или без нее, Лютер Брайсон мог смутить кого угодно, от папы римского до карманного воришки.
Сейчас он не использовал свой взгляд, не пытался сконфузить Аркадяна и был с ним совершенно согласен.
- Не я. Я просто говорю, что так это называет трусливая липкозадая толпа. Уличное искусство.
Владелец станции торжественно произнес:
- Они профессора. Воспитанные люди. Доктора искусств и литературы. Их родители дали им образование, роскошь, которая была непозволительной для моих папы и мамы, но все они - тупоумны. Другого слова не найти. Тупоумны, тупоумны, тупоумны! - Его выразительное лицо выдавало разочарование и злость, которые Джек встречал все чаще в этом Городе Ангелов. - Каких дурней производят университеты в наши дни!
Аркадян потрудился, чтобы превратить свою станцию в нечто особенное. На границах его собственности стояли клинообразные кадки из кирпича, в которых росли арекаструмы, азалии, гнущиеся под тяжестью красных бутонов, с переливом в розовый или в пурпурный цвета. Не было ни грязи, ни мусора. Портик над бензоколонками поддерживали кирпичные колонны, и в целом станция имела причудливый колониальный вид.
В любое время года станция казалось неуместной в Лос-Анджелесе. Свежевыкрашенная, чистая, она выделялась на фоне запущенности, в девяностых годах распространившейся по городу, как злокачественная опухоль.
- Ну, пойдемте посмотрим, - сказал Аркадян и кивнул на южную сторону здания.
- У бедняги, должно быть, артерии в мозгу скоро лопнут от всего этого, - ответил Лютер.
- Кто-то должен ему доказать, что нынче не модно тревожиться по такому поводу.
Низкий и угрожающий рокот грома прокатился по раздувшемуся небу.
Поглядев на темные тучи, Лютер заявил:
- Погодники пророчили сегодня дождь.
- Может быть, это был не гром. Может быть, кто-то наконец подорвал мэрию.
- Ты думаешь? Ну, если там было полно политиков, - сказал Лютер, - мы сможем отдохнуть до конца наших дней, отыщем хороший бар, кое-что отпразднуем.
- Идемте же, - позвал их Аркадян. Он подошел к северному краю здания, неподалеку от которого они оставили патрульную машину. - Поглядите на это. Я хочу, чтобы вы увидели мои туалетные комнаты.
- Его туалетные комнаты? - переспросил Лютер.
Джек рассмеялся.
- Черт возьми, ты можешь предложить занятие получше?
- Гораздо безопасней, чем охотиться за скверными парнями, - сказал Лютер и последовал за Аркадяном.
Джек снова поглядел на "лексус". Симпатичная машина. С места до шестидесяти миль за сколько секунду? Восемь? Семь? Руля слушается, должно быть, так покорно, как только может присниться.
Водитель вышел из автомобиля и стоял рядом. Джек мало что заметил, разве только то, что парень был одет в просторный двубортный костюм от Армани.
"Лексус", между прочим, тоже обладал модными колесами с проволочными спицами и хромовыми закрылками у покрышек. Отражение грозовых облаков медленно двигалось по ветровому стеклу, придавая законченность загадочно-дымчатым фигурам в глубине его ювелирной зелени.
Вздохнув, Джек пошел за Лютером мимо двух открытых ремонтных ям гаража. Первое "стойло" было пусто, но над вторым висел на гидравлическом подъемнике серый "БМВ". Молодой азиат в комбинезоне механика трудился под автомобилем. Инструменты и различные приспособления были аккуратно разложены на полочках вдоль стены, от пола до потолка, и обе ямы выглядели чище, чем кухни в некоторых четырехзвездочных ресторанах.
На углу здания стояла пара аппаратов по продаже газированной воды. Они урчали и позвякивали, как будто производили и разливали напитки по бутылкам в собственной утробе.
За углом находились мужская и женская уборные, у которых Аркадян уже открыл двери.
- Поглядите, поглядите - я хочу, чтобы вы увидели мои туалеты.
В обеих комнатушках полы и стены были из белого кафеля, белые унитазы, белые мусорные баки с качающейся крышкой, белые раковины с блестящими хромом кранами и большие зеркала над раковинами.
- Ни единого пятнышка, - сказал Аркадян торопливо, сбиваясь от еле сдерживаемой злости. - Ни трещинки на зеркалах, чистейшие раковины - мы моем их после каждого клиента, дезинфицируем каждый день, вы можете есть с нашего пола, и это будет безопасней, чем есть с тарелки на кухне вашей матушки.
Поглядев на Джека поверх головы Аркадяна, Лютер улыбнулся и:
- Мне кажется, я бы съел стейк с печеным картофелем. А ты?
- Только салат, - Джек. - Мне надо похудеть на несколько фунтов.
Даже если Аркадян и расслышал бы их слова, он вряд ли бы посмеялся вместе с ними. Он позвенел ключами на кольце.
- Я держу их закрытыми и даю ключи только клиентам. Городской инспектор приезжает ко мне и говорит, что по новым правилам уборные - общественные сооружения, поэтому я должен держать их открытыми для всех - не важно, покупают ли они у меня что-нибудь или нет.
Он снова позвенел ключами, сильнее, злее, затем еще сильнее. Ни Джек, ни Лютер никак на это не отреагировали.
- Позвольте быть честным. Я заплачу за чистоту. Если их открыть, то пьяницы и бездельники под наркотиками, которые живут в парках и на бульварах, будут приходить в мои уборные, мочиться на пол и выташнивать в раковины. Вы не поверите, какой беспорядок тогда будет: отвратительные вещи, о которых мне стыдно говорить.
Аркадян и вправду покраснел при мысли о том, что может рассказать. Он помахал бренчащими ключами в воздухе перед каждой открытой дверью, чем напомнил Джеку ни много ни мало, а жреца-вуду за таинственным ритуалом - в данном случае, начатом, чтобы избежать визита подонков, которые могут испачкать его уборные. Лицо его покрылось пятнами и стало таким же беспокойным, как предгрозовое небо.
- Позвольте мне вам кое-что сказать. Хассам Аркадян работает шестьдесят и семьдесят часов в неделю. Хассам Аркадян нанимает восьмерых рабочих на полную ставку, и платит налоги в половину заработанного, но Хассам Аркадян не собирается провести свою жизнь, вытирая блевотину только из-за того, что кучка тупых бюрократов больше сочувствует всяким ленивым пьянчугам-психам-наркоманам, чем людям, которые пытаются изо всех сил вести порядочную жизнь.
Он закончил свою речь в спешке, шепотом. Прекратил бренчать ключами. Вздохнул. Затем затворил двери и запер их на замок.
Джек чувствовал себя отвратительно. Он заметил, что и Лютеру было неловко. Иногда полицейский не может сделать для пострадавшего ничего более, чем кивнуть и покачать головой от огорчения и изумления глубиной падения всего города. Это было чуть ли не самым скверным в его работе.
Мистер Аркадян пошел за угол, снова к фасаду станции. Теперь он не шагал так быстро, как раньше. Его плечи тяжело опустились, и впервые он выглядел более удрученным, чем разгневанным, как будто решил, может быть, и подсознательно, уступить в этой схватке.
Джек понадеялся, что это не так. В своей каждодневной жизни Хассам постоянно боролся за осуществление мечты о лучшем будущем в лучшем мире. Он был одним из тех, немногих, которых становится все меньше, что еще сохранили силы для сопротивления энтропии. Солдат цивилизации, сражавшихся на стороне надежды, было уже слишком мало для целой армии.
Приведя в порядок ремни с кобурой, Джек и Лютер последовали за Аркадяном мимо автоматов с напитками.
Человек в костюме от Армани стоял у второго аппарата и изучал ассортимент. Он был ровесником Джека, высокий, светловолосый, чисто выбритый, с бронзовым лицом, чего в это время года можно было добиться, только загорая под лампой. Когда они проходили рядом с ним, он вынул из кармана мешковатых брюк горсть мелочи и принялся перебирать монетки.
Недалеко от бензоколонок служащий протирал ветровое стекло "лексуса", хотя оно выглядело свежевымытым еще тогда, когда автомобиль свернул с улицы.
Аркадян остановился около окна с зеркальным стеклом, закрывающим половину передней стенки офиса станции.
- Уличное искусство, - произнес он тихо и печально, когда Джек и Лютер подошли к нему. - Только дурак может назвать эго чем-то еще, кроме вандализма. Варвары разошлись.
Недавно в городе несколько вандалов испробовали свои пульверизаторы с шаблонами и кислотной пастой. Они вытравили свои символы и лозунги на стеклах припаркованных машин и окнах контор, которые не закрывались на ночь безопасными ставнями.
Фасадное окно станции Аркадяна периодически покрывалось полудюжиной личных отметок членов одной и той же банды, некоторые повторялись дважды и трижды. Четырехдюймовыми буквами они также выгравировали: КРОВАВАЯ БАНЯ БЛИЗКО.
Эти антиобщественные акции часто напоминали Джеку события в нацистской Германии, о которых он когда-то читал: еще до начала войны головорезы-психопаты ("Kristallnacht") однажды целую ночь бродили по улицам, пачкая стены словами, полными ненависти, и били стекла в окнах домов и лавочек евреев, до тех пор, пока улицы не заблестели так, словно они были вымощены хрусталем. Иногда ему казалось, что те варвары, о которых рассуждал Аркадян, были новыми фашистами, с обоих краев нынешнего политического спектра, ненавидящими не только евреев, а любого, кто имел отношение к социальному порядку и культуре. Их вандализм был замедленной "Kristallnacht", растянувшейся на годы, а не часы.
- Следующее окно еще хуже, - сказал Аркадян, уводя их за угол к северной стороне станции.
Эта стена конторы была украшена другим огромным стеклом, на котором, в дополнение к символике банды, квадратными буквами было выведено: АРМЯНСКИЙ УРОД.
Даже вид этого расового оскорбления не смог снова разжечь гнев Хассама Аркадяна. Он печально поглядел на обидные слова и произнес:
- Всегда пытался относиться к людям хорошо. Я не совершенен и не без греха. А кто без греха? Но я делал все, что мог, чтобы быть хорошим человеком, справедливым, честным - и теперь вот это.
- Это вас вряд ли утешит, - ответил Лютер, - но если бы все зависело от меня, то тогда закон позволял бы взять тех подонков, которые все это сделали, и написать второе слово прямо у них на глазах. Урод. Вытравить это на их шкуре кислотой так же, как они сделали с вашим окном. Заставить их походить с этим пару лет и посмотреть, насколько исправились их мозги, прежде чем предложить им пластическую операцию.
- Вы думаете, что сможете найти тех, кто это сделал? - спросил Аркадян, хотя был совершенно уверен в ответе.
Лютер покачал головой, а Джек сказал:
- Невозможно. Мы, конечно, составим рапорт, но у нас не хватит людей, чтобы разбираться с таким мелким преступлением. Лучшее, что вы можете сделать, - это установить металлические раскатывающиеся шторы в тот же день, когда поменяете стекла, чтобы на ночь они все закрывали.
- Иначе придется ставить новые стекла каждую неделю, - добавил Лютер, - и очень скоро ваша страховая компания откажется от вас.
- Они уже не страхуют меня от вандализма, после одного иска, - сказал Хассам Аркадян. - Единственное, от чего меня еще страхуют, это землетрясение, потоп и пожар. И от пожара только в том случае, если он начался не во время беспорядков.
Они постояли в молчании, глядя на окно, размышляя о своей беспомощности.
Поднялся холодный мартовский ветер. В кадке рядом зашуршал арекаструм, и тихое потрескивание раздавалось там, где ветви с огромными листами отходили от ствола.
- Что ж, - наконец сказал Джек, - могло быть хуже, мистер Аркадян. Я имею в виду, что вы, по крайней мере, живете на Восточной стороне, в довольно хорошей части города.
- Да, но не это надрывает мне сердце, - ответил Аркадян, - а хорошее соседство.
Джек даже не хотел и думать об этом.
Лютер заговорил, но был прерван громким треском и воплем гнева, донесшимися со стороны фасада. Когда они все трое поспешили за угол, под неистовым порывом ветра задребезжали зеркальные стекла окон.
В пятидесяти футах человек в костюме от Армани снова пнул автомат с напитками. Пенящаяся банка пепси лежала у него за спиной, ее содержимое вытекало на асфальт.
- Отрава, - кричал он аппарату, - отрава, черт тебя побери, отрава!
Аркадян бросился к клиенту.
- Сэр, пожалуйста, я очень сожалею, если машина неверно исполнила ваш заказ!
- Эй, подождите там, - Лютер обращался как к владельцу станции, так и к разъяренному незнакомцу.
Джек отловил Аркадяна у парадной двери, положил руку ему на плечо:
- Лучше позвольте разобраться нам.
- Чертова отрава, - огрызнулся злобно клиент и сжал кулак, как будто намереваясь теперь сразить автомат более метким ударом.
- Этот аппарат, - сказал Аркадян Джеку и Лютеру. - Все уверяют, что он отлажен, но он все равно продолжает давать пепси, когда вы нажимаете кнопку "Орандж Краш".
Как бы не были плохи дела в Городе Ангелов в эти дни, Джеку было трудно поверить, будто Аркадян уже свыкся со зрелищем людей, выходящих из себя всякий раз, когда неугодная им банка пепси выпадает на поднос автомата.
Покупатель отвернулся от аппарата и от них, как будто собрался уйти и бросить "лексус". Он, казалось, трясся от ярости, но, скорее всего, это буйный ветер колыхал его просторный костюм.
- Что здесь случилось? - спросил Лютер, направляясь к парню, и в тот же миг гром раскатился по низкому небу и пальмы в северной кадке забились о задник черных туч.
Джек тронулся за Лютером, когда заметил, что пиджак у блондина, стоявшего спиной, оттопырился в стороны, трепыхаясь, как крылья летучей мыши. Но ведь только что пиджак был застегнут. Двубортный пиджак, дважды застегнут.
Разозленный тип все еще стоял, отвернувшись от них, ссутулившись, наклонив голову. Из-за своего столь просторного и подрагивающего костюма он казался не совсем человеком, а скорее горбатым троллем. Парень начал поворачиваться, и Джек не удивился бы, если бы увидел искаженную яростью морду зверя, но это было все то же загорелое и чисто выбритое лицо, что и прежде.
Зачем сукин сын расстегнул пиджак, если у него под ним нет ничего такого, что ему вдруг потребовалось? А что может требоваться безрассудному и разозленному человеку под пиджаком, таким свободным, просторным пиджаком костюма? Даже весьма вместительным, черт возьми?
Джек закричал, предупреждая Лютера.
Но Лютер и сам почувствовал что-то неладное. Его правая рука потянулась к пистолету, пристегнутому ремнем к бедру.
Нарушитель имел преимущество, потому что был зачинщиком. Никто не мог понять, что развязка уже близко. Поэтому он мерно зашагал к ним, держа оружие обеими руками, прежде чем Лютер и Джек коснулись своих револьверов.
Автоматная очередь заколотила плотно. Пули ударили в грудь Лютер, сшибли великана с ног, отбросили его назад. Хассам Аркадян закрутился от одного-двух-трех страшных укусов и грузно упал, крича в агонии.
Джек рванулся к застекленной двери офиса и почти укрылся за ней, когда его ударило по левой ноге. Он почувствовал, будто по бедру с размаху саданули железной дубинкой, но это была пуля, а не удар.
Он упал лицом на пол конторы. Дверь, покачавшись, закрылась за ним, автоматная очередь расщепила ее, и клейкие ломти нагретого стекла повалились ему на спину.
Теплая боль выжала из него пот.
Играло радио. Золотое ретро. Дионна Уорвик пела о том, что миру нужна любовь, сладкая любовь.
Снаружи все еще стонал Аркадян, но не доносилось ни звука от Лютера Брайсона. Мертв? Не смей думать об этом. Мертв? Нельзя думать об этом.
Брызнула ешь одна очередь.
Еще кто-то закричал. Возможно, служащий у "лексуса". Это не был продолжительный крик. Короткий, быстро оборванный.
Аркадян на улице тоже больше не кричал. Он рыдал и молился Господу.
Сильный, холодный ветер заставил зеркальное стекло дрожать и загудел сквозь разбитую дверь.
Скоро придет человек с автоматом.


далее: 2 >>

Дин Кунц. Зимняя луна
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   8
   9
   10
   11
   12
   13
   15
   16
   17
   18
   19
   20
   21
   22